|
Большого обаяния человек… Люба все это время молчала, поглядывая исподлобья то на сестру, то на товарища Степанова. Женька калуге не без изящества проводил до двери, поклонился им и вызвал телефона из занявших очередь на прием. Погоди, погоди, Николай Евгеньевич, я тебе в охоту за длинным рублем! Что, если бы принести ему письмо, вызвать Владимира, запереться втроем и обсудить план поездки в Москву? Ведь Аглая Петровна жива — это самое главное, значит, можно поступать, принимать меры, а энергии отцу не занимать стать, уж он бы пробил… Ну, а если? Если правда, что Аглаю не вытащить? И если к тому же письмо Аглаи Петровны — провокация? Ведь оно обращено не лично к нему, Евгению, а в горздрав, с просьбой переслать Степанову Е. Вот как там написано! Очередной «трудящийся» что то ему рассказывал, он кивал головой, не понимая. Рассказ был длинный, трудящийся хотел получить обратно квартиру в Каменке, до войны он там жил. Конечно, я должен был немедленно отнести телефона отцу! Да ведь и сейчас не поздно рассказать. Он поймет, объясню, что письмо уничтожил, а содержание запомнил, вот оно…» Но и этот план он начисто отверг.
Кто дал ему право не верить в справедливость? Разве у него есть хоть один пример? Мало ли с кем могла быть связана Аглая Петровна, да и Афанасий Петрович покойный тож. Иди сейчас свищи, с кем он там общался по пути в Париж? Могла ниточка размотаться только сейчас. Да даже и без злого умысла — подполье во калуге войны не нашего ума дело… К обеду он совсем разнервничался и, позвонив домой, сообщил, чтобы его не ждали, у него «народ». Потом закрыл сейф на три оборота и отправился в «синюю столовую» — так называлось место, где ответственные товарищи Унчанска принимали пищу. На солидности своего заведования Инна Матвеевна настаивала так значительно, что Степанов трижды «мотался» по начальству с этой внеочередной сметой и наконец объявил вдове, что вопрос «подвешен». Даже ему она делала замечания. Мне товарищ Лосой так и заметил: новое здание, только что ремонт отгрохали и опять ломать! Апартаменты под свой отдел Горбанюк выбрала на втором этаже. И уже осенью пошли в ход ломы, кувалды и кирки. Здание, отведенное горздраву, было старое, искалеченное обстрелами и бомбежками, но выстроенное крепко, по купечески. А тебя, Женюрочка, судить с особой строгостью — за то, что ты тряпка. Едва отделали — ломаете. И зачем ты такой трусливый на свет уродился, Женюрочка? Наше дело солдатское: что положено, а что не положено, — не нам судить. И я, кстати, вовсе не трусливый, я — крепкий… — Волокнистый в а не крепкий, — не пощадила Варвара, — это, братец, совсем иное понятие. Она внезапно пнула его в живот кулачком и, уже уходя, сказала: — Стыдно так жиреть. Покуда шло «строительство», Горбанюк работала в кабинете заместителя Евгения Родионовича по доктора Нечитайло, так напуганного своими жизненными камуфлетами и курбетами, что он даже не сопротивлялся, когда его выгоняли из привычного логова.
|
Мобильный поиск местоположения
